Когда каждый твой шаг отпечатком подошвы на коже.

Она звонит обычно ночью, в промежутке между
Прекращением вещания «Культуры» и третьим сном.
Чаще всего она спрашивает его о том,
Какая завтра будет погода?
Или о курсе каких-то заморских валют. Реже о том,
Отчего в это время года автобусы так редко ходят,
А люди на остановках терпеливо стоят и ждут.
И когда уж совсем срывается, так,
Что отчаянно начинает рвать крышу,
Когда ее огромные мозговые тараканы всю ночь жрут изнутри и жрут,
Она ему говорит – я подумала тут…
Ты не знаешь, что больней – резать вены в ванной или на люстре повеситься?
Он секунду не дышит, колеблется
Между посланием ее к черту и вспоминанием названия месяца.
Она часто о нем не думает,
Замещая воспоминания чьим-нибудь голосом из колонок
Или рассказом соседки о том, как ее ребенок
Вчера сказал первое слово.
И так это все для нее неожиданно, странно и ново,
Что она готова орать и ждать,
Когда же снова придет эта разрывная боль.
И когда она нападает на нее из-за спины,
Она просыпает мимо тарелки соль,
Резко перестает ждать пятидесятого дня весны.
И она опускается на пол, обхватывает руками плечи,
Голову на грудь роняет и ожидает… и ожидает встречи,
И когда же она наконец сдохнет?
Но, видимо, кто-то чересчур добрый приказал ей жить…
Она поднимается, останавливается у окна полить
Цветок, который пятый день сохнет.
И ничего. И больше совсем – абсолютно ни-че-го…
Она ему звонит, чтобы просто знать,
Что он все еще есть.
Успевает удобно сесть
Между вторым и третьим гудком,
Вспоминает, что забыла взять сигареты.
Отмахнется – потом!
Ее дом замолкает, чтобы только не сбить ее с мысли,
Жужжащие мухи на месте в воздухе повисли.
И ни-че-го…
Вот такая абсолютная аллилуйя.
Разбудить его среди ночи, две минуты чуши
И красная кнопка под пальцем.
Она имени его не называла уже год,
Чтобы не дай бог,
Всуе не упомянуть.
Дай ей кто сейчас библию на верность ему присягнуть
- Не задумываясь бы повторила.
И дальше б жила и стыла,
Набирая изредка номер его.
И кроме этого – абсолютно ни-че-го…
… И налей мне еще самбуки, чтоб стало слаще.
Ты знаешь, меня морозит.
Нет ты послушай, мне уже месяц как 27, я стала старше,
Но черт возьми, кто б сказал мне, что происходит…
Вокруг все носиться, все клубиться, дым коромыслом.
Пустые люди, глаза пустые, дома пустые.
Все разговоры о шмотках-девках и все без смысла…
Или может, я устроена иначе, не как другие?
Иные винтики, сбой системы, с ошибкой в коде.
Но если так – ничего. Было хуже… Проходит, вроде…
Ты помнишь, как я в слезах вся / в июне, да?/
Пила коньяк, считала пачки и умирала?
Ты говорил, что я все еще ребенок – большой ребенок.
Нет, правда?
Но мне снова пора домой.
Домой – смотреть, как же быстро приходит утро.
Курить в окно, оперевшись о край стола,
Вдыхать родной запах кухни.
Взять и понять – все проходит, я не одна.
И мир пошатнулся, но он устоял, не рухнул.
Давай, звони мне, когда собираешься с духом…
Мне интересно – какие фильмы тебе сняться?
Мне любопытно – во сколько ты засыпаешь в будни?
…А за весной – ни-че-го…
Дежа вю – мы уже проходили беспричинную радость,
Коленки из юбок, маленькие сигареты и уличные кафе.
И мне как-то не по себе
От всего маскарада,
От сотен зовущих взглядов,
Что так пристально сфокусировались на мне.
Даже кажется – я на заранее проигрышной стороне
В этой весенней жестокой кровопролитной войне…
…Нет, конечно – за весной – ожидание новой весны.
9 месяцев, чтобы выносить безупречно
Смущенные взгляды, улыбку робкую.
Новый март – ты рожаешь себя, достаешь с антресолей,
Складываешь все зимние беспокойства высокой стопкою.
Голову выше, прямее спину!
Нафиг тебя…, пропойку – соседку Зину.
Нафиг всех тех, кто живет не в весне,
А застрял в феврале недобитом.
…За весной буду я…Как за ватерлинией.
Приходи, посмотреть мои самые главные сны.
Мы оттаяли, стали мягче, мы стали – сильными.
Я ждала тебя здесь и сейчас еще… еще с прошлой весны…
…Но это просто еще один скучный предлог
Написать тебе послание на запотевшем стекле электрички.
А потом – бегом прочь, коверкать спички.
Ну откуда такая ломкость, такая непрочность?..
И тебе позвоню снова в девять – такая срочность!...
-Чтобы вызвать тебя залечить мои новые раны.
А ты…Улыбнешься любимой смущенно, захлопнешь двери…
А я снова смолчу, не заплачу, себе прикажу – «Хватит! Рано!».
Я закутаюсь крепче в твою рубашку…
Да и кто бы пришел, за спиной завязал рукава.
Я скажу, когда станет пора – набирай ноль два,
Сразу следом звони ноль три…
И скажи им – я двинулась вроде.
Сиди, смотри, как я корчусь в твоих ногах,
Как прошу все закончить и просто меня…расстрелять.
Как прошу достать из меня мое сердце. Оно так устало ждать…
Мой любимый, сердечный доктор…
Ты меня совсем угробил. Совсем…
Ну, зачем?
Скажи, ну, зачем
Тебе девушка с приговором сумасшествия, с тоской в глазах?
Ты ответишь – сама прицепилась – и будешь прав.
Я сама себе рыла такую яму,
Что в нее не упасть – это грех, это смертный грех.
Я не буду тихой – я буду пьяной.
Не пугайся, когда услышишь безумный смех.
Мой любимый мужчина-воин, усталый…
Заряди в меня пару выстрелов, чтобы стало легче.
Я сама возводила алтарь, зажигала свечи.
Я сама туда лягу, смеренная и нагая.
А ты мне в ответ – ты, по-моему, сходишь с ума, дорогая…
…Мой любимый, чужой мужчина, чужой герой.
В моем горле от дыма язвы, от крика – боль…
… Это дальше, чем можно…
И гораздо сильнее любви.
Когда каждый твой шаг отпечатком подошвы на коже.
Я такая сухая… Я отзвук пожара у тебя внутри…
…Ну а кому-то нужно / наверно, тебе/
Сейчас в теплую неодинокую кровать,
Чтобы молча разговаривать, чтобы знать,
Куда в отпуск? Что подарить своей
/Наверно, любимой/ жене на этой неделе,
Глазами спорить с ней,
Кто орущего черного кота пойдет кормить,
А кто будет греть пустующую половину постели…
…А я… буду вспоминать – помнишь мы хотели…
Ты прервешь меня полушепотом – да, встреча, тогда, в июле…
…Кому-то нужно / наверно, снова тебе/
Сейчас вставить карточку в банкомат,
Чтобы он /пищащий железный зверь/
Выдал еще за апрель зарплату.
Рассчитаться с квартплатой,
Купить мороженное,
Жене – денег на сапоги.
Отдать наконец долги.
И вроде бы легче, вроде бы небо уже не так давит.
А мне… хочется бросить все… но что тогда с ними станет?
Ребенок, муж, мама болеет…
Вот в чем смысл жизни… вот для чего она, значит…
А я…с кем-то сейчас очень легко мечтать…
Этот «нескептик» меня не прервет, когда я скажу
- Представь, я вот хочу,
Чтобы он / ну он…
Ну ты знаешь…/, Прям сейчас позвонил мне на телефон…
Я б пригласила, налила ему чай,
Села напротив. Устало спросила бы – ну что ж ты так долго не был…
Или вот еще – чтобы май…
Чтоб фонтаны, коленки из юбок, каблуки на асфальт так мерно…
И мы с ним идем…
Ты знаешь, он целует меня так, что мне кажется – он первый.
Он первый, кто целовал меня так…
Нет!.... Ну, правда…
Он придет, я спрошу – какие черти его носили так долго вдалеке от меня…
…Кому-то сейчас очень хочется не просыпаться.
Пересматривать сны, кружащие разум в танце.
Слушать чужие голоса в коридоре, жить чужими жизнями.
И в уме сохранить те сцены / наши сцены/,
Чтобы утром их вспомнить за завтраком. Собираться с глупыми мыслями…
Улыбаться, курить, пить фруктовый горячий чай.
Но я просыпаюсь…реальность…
Пора… Сегодня снова встретимся, столкнемся…
Он/наверно/ меряет шагами комнаты, ищет поводы.
В стакан – на два пальца коньяк…
И вроде бы все… отпускает… Находит доводы,
Чтобы просто не позвонить.
И он открывает окно – а оттуда пахнет весной / мной…/
И он уже сам не свой,
Он готов уже лезть на стену.
А тут ты – звонишь ему. Пускаешь себя ему в вены,
Растекаешься по сердцу смолой, наполняешь его легкие воздухом.
И устало я его спрошу – скажи, почему мы такие, мать его, неодинокие?
… А мне сейчас хочется просто быть,
А не стыть от озноба, не портить нервы.
Отключаюсь, беру себя в руки, играю стерву.
Устаю от бессмысленных телефонных звонков…
И мне хочется до отказа наполнить легкие никотином и еще запахом прошлого…
Оно негромкое и бесстыдное, истеричное, теплое, пошлое…
И в нем столько…
Мне просто хочется быть…
… «Милый, а ночь такая темная, все кажется чертовски чужим…»
Я улыбаюсь, держа все звезды между указательным и большим…
Когда каждый твой шаг отпечатком подошвы на коже.